+7 (812) 528-62-02
domtrudolubia@mail.ru
Санкт-Петербургское государственное бюджетное учреждение
Социально-реабилитационный центр для несовершеннолетних
Малоохтинский дом трудолюбия


Полезные ссылки
   
Усыновление: первичная травма


Нэнси Верриер.

 

«Младенец не существует как таковой», — под этими словами Дональд Винникотт подразумевал, что существует он в психологическом, эмоциональном, духовном единстве с матерью, в котором интуитивно приходит знание и совершается взаимообмен энергией. Младенец и мать, хотя и разлученные физически, психологически все равно – единое целое. И нет нужды говорить, что в связи с этим ребенок, оставшись без матери после рождения, испытывает огромные переживания. Но кто и когда задумывался об этом?

Если бы в сочельник 1969 года, когда мы принесли домой нашу трехдневную удочеренную девочку, кто-то сказал бы мне, что выращивать приемного ребенка не совсем то же, что биологического, я бы, подобно другим новоиспеченным усыновителям, посмеялась над ним и ответила: «Конечно, никакой разницы быть не может! Что может понимать такой крошечный ребенок? Мы будем любить ее и дадим ей чудесный дом». Я свято верила, что любовь превозможет все. Но одного я не учла: нам было гораздо проще дарить дочери любовь, чем ей – ее принимать.

Чтобы естественным образом принимать любовь, в душе должно быть доверие, и несмотря на то, что мы любили и старались сообщить ей чувство безопасности, она жестоко страдала от тревожности, внушенной ей страхом, что ее снова могут бросить. В ее случае тревожность проявляла себя в типичном вызывающем поведении. Она старалась спровоцировать нас на то отвержение, которого так боялась, то есть она спешила отвергнуть сама до того, как бросят ее. Казалось, что позволить себе любить и быть любимой было для нее чересчур опасно. И она не доверялась, чтобы ее не предали вновь.

За десять лет своего изысканий я поняла, что образ поведения, избранный моей дочерью, был одним из двух диаметрально противоположных типов реакции ребенка на оставление его матерью. Другой обычно сводится к соглашательству, пассивности и отчуждению. И хотя жизнь бок о бок с ребенком, который ведет себя вызывающе, видимо, сложнее, чем с ребенком соглашающимся, «удобным», я все же рада, что она действовала именно так, привлекая наше внимание к своей боли. И мы смогли, наконец, спустя годы попыток справиться с этим своими силами, оказать ей необходимую помощь. Это положило начало пути, изменившего всю нашу жизнь.

А ведь в начале ее терапии я и не подозревала, что усыновление имеет какое-то отношение к тому, что происходило с моей дочерью. Несмотря на то, что я считалась хорошим учителем, всегда прекрасно находила общий язык с учениками, имела биологическую дочь, у которой подобный проблем не было, я во всем винила себя. Что я делала не так? Почему моя дочь вела себя со мной так враждебно и агрессивно дома, а на людях – привязчиво и нежно? Почему она такая упрямая и истеричная? Почему она так отчаянно добивалась контроля над каждой ситуацией? Почему не могла принять ту любовь, которую я давала ей? И все ее демонстративное поведение предназначалось мне, ее матери. Джеймс Мелфелд, психолог центра “Bay Area” объяснил это так: “Все эти фокусы – это ребенок в попытке соединиться с матерью”. И в то же время все наши попытки сближения встречались неистово-разрушительными вспышками – так она проверяла и перепроверяла на прочность нашу любовь и привязанность.

Пол Бриних объяснил, что когда ребенок отвергнут биологическими родителями, нет ничего удивительного в том, что он стремится проверить, насколько надежны его приемные родители. Но проблема в том, что от такого поведения его тревожность не убывает. Напротив, он возвышает свои требования, и они начинают управлять его поведением, которое становится все более и более деструктивным и все менее и менее приемлемым, пока, наконец не приводит к развязке, которой он так боялся.

Поскольку мы смогли оказать нашей дочери квалифицированную помощь (чего было непросто добиться, учитывая недооценку важности факта усыновления профессиональным психотерапевтическим сообществом), нашей семье удалось избежать разрастания проблемы до масштабов трагедии, как происходит во многих других приемных семьях, где вызывающее поведение ребенка заканчивается тем, что он уходит из дома, либо его оттуда выставляют. Мы же наблюдали, как наша дочь из антисоциального, вызывающего, отчужденного ребенка, выросла в общительную, чувствительную, любящую молодую женщину.

Этот путь не дался нам легко. Когда, после трех лет терапии, ее подсознательные ощущения разлученности с матерью стали постепенно осознаваться, она воспротивилась этому с такой силой, как будто вся ее жизнь зависела от этого. Ведь позволить себе осознать эти чувства означало еще и понять, что она воспринимала свою ранимость и «ущербность» как причину того, что мать отказалась от нее. Если бы она смогла примириться с этими чувствами, то сохранила бы свою целостность, избежав распада. Рана ее была глубока, сопротивление велико, а нужда в понимании – огромна.

Когда я нашла ключи к происходившему в душе моей дочери, я заинтересовалась проблемами и других приемных семей, в которых чувствовалось отчуждение между родителями и детьми. Последующие беседы с психотерапевтом моей дочери, доктором Лорен Педерсен, положили начало моего исследования усыновления.

Изложенные мной идеи пришли ко мне вначале как интуитивное прозрение того, что происходило с моей дочерью. Для того, кто попал в семью сразу после рождения, минуя временных опекунов, для того, кто был так желанен и любим нами, она, казалось, накопила чересчур много боли. Чтобы отыскать источник этой боли, я обратилась к литературе, но те теории, с которыми я ознакомилась, не дали мне никаких ответов. Объяснения выглядели чересчур поверхностными и упрощенными. Слишком многое игнорировалось, может, потому что не было ни практических советов, ни доказанности тех или иных положений, а может потому, что трудно было доказать или хотя бы проиллюстрировать научными данными реальное положение вещей.

В любом случае, хотя некоторые идеи и имели смысл, они все-таки не совсем отражали то, что я наблюдала и о чем догадывалась в случае моей дочери. Может, она – исключение? Я так не думала. В ее боли было нечто изначальное, нечто, не поддающееся простым, лежащим на поверхности легко приемлемым объяснениям. Это было что-то «невыразимое», о чем нельзя было прочесть в литературе по усыновлению, а можно было только догадываться. Никто не писал об этом. В исследовании природы этого «невыразимого» мне пришлось выйти за рамки темы усыновления и обратиться в сферу пре- и перинатальной психологии: к природе привязанности и травмы расставания, отказа и потери.

Уже давно известно, что специальные учреждения и временная опека не подходят для устройства брошенных детей. Отсутствие постоянного опекуна лишает ребенка необходимых условий для нормального психологического развития: непрерывности отношений, удовлетворения эмоционального голода и стимуляции. Чем больше опекунов, тем меньше возможность привязаться, и тем очевиднее эмоциональная «замороженность» как ответная реакция. Часто дети перестают расти, развиваться, а в крайних случаях и умирают. Видимо, постоянный опекун обязательно нужен ребенку и чем скорей, тем лучше.

Следовательно, усыновление кажется наилучшим решением трех проблем: для биологической матери, которая не может, не хочет или не чувствует себя в силах позаботиться о ребенке, для брошенного ребенка и для бездетной пары, желающей его воспитать. По идее усыновление даст счастливое разрешение для ситуации каждого. Но зачастую реальность оказывается далека от этого идеала. Несмотря на продолжительность отношений с усыновителями, многие приемные дети ощущают себя нежеланными, они не в состоянии довериться надежности новых отношений и часто демонстрируют чувство тревоги и поведенческие проблемы.

Поражает следующая статистика: тогда как усыновленных детей всего 2-3 процента от количества общего населения, то среди детей, учащихся в специальных школах, малолетних правонарушителей и пациентов психиатрических лечебных учреждений их от 30 до 40%. Усыновленные дети более склонны к правонарушениям, к неразборчивости в половой жизни, к побегам из дома, чем их неусыновленные сверстники. Они также испытывают большие трудности в школе: как учебные, так и социальные. Что же это такое, что приводит усыновленных детей в группу большего психологического риска?

В поисках причин, некоторые психологи прямо указывают на приемных родителей, в которых усматривают чувства сексуального подавления, отвергнутости ребенком, подсознательного отвращения к родительству, неверия, что ребенок действительно принадлежит им, неспособности примириться с фактом бесплодия; стремление чрезмерно опекать ребенка и, как следствие, осложнять процесс его индивидуализации. Но ведь все эти факторы, за исключением бесплодия, могут влиять и на отношения с биологическими детьми.

И хотя подобные явления встречаются в семьях усыновителей, я скорее соглашусь с мнением Сороски, Бэрэн и Пэннора, что особенная ранимость приемных детей не может целиком объясняться недостатками их воспитания. А Донован и Макинтайр в своем исследовании указывают на «поразительную закономерность поведенческих проблем среди усыновленных детей, несмотря на условия, в которых они воспитывались». Но в чем же тогда причина такой особой ранимости?

Т. Берри Брэзелтон призывает не пренебрегать важностью внутриутробного периода жизни человека, не относиться к нему так, будто он «уже зрелым вышел на свет из головы Зевса», потому что тем самым мы пренебрегаем значительной частью его истории, тесно связанной с его биологической матерью. Почему многие усыновленные дети стремятся найти свою мать, которую даже и не помнят? Просто ли это медицинская история или же генетической любопытство, а если так, то почему ребенок стремится именно к матери? Как сказала мне одна женщина: «Отец – это просто мужчина, который любил ее, а вот связана я была только с ней».

Я уверена, что именно эта связь, установившаяся за девять месяцев пребывания в утробе, — очень прочна, и я предполагаю, что ее разрыв приводит к первичной – (или нарциссической) травме – которая проявляет себя в чувстве утраты (депрессии), недоверии к миру (тревожности), эмоциональным и/или поведенческим проблемам, трудностях в отношениях с другими близкими людьми. Также я полагаю, осознанно или бессознательно, но ребенок уверен, что мать именно бросила его, и это разрушительно воздействует на его чувство самости, на его самооценку и ощущение своей ценности.

Литература по детскому развитию не делает различий между кровными и усыновленными детьми. Хотя разница очевидна: усыновленные дети, едва вступив в жизнь, уже пережили боль и ужас разлучения с первой матерью. Они настроены враждебно по отношению к окружающему миру, а связь с новой мамой воспринимают как преходящую. Подсознательно они могут ощущать себя ущербными, не достойными любви и заботы биологических родителей.

Тогда как приемные родители воспринимают ребенка как «избранного», а себя – как «настоящих» родителей, ребенок не в состоянии полностью отрешиться от опыта привязанности к первой матери, с которой он оказался разлучен. То, какими словами мы описываем произошедшее и какие причины этому мы называем, никак не влияет на чувства, переживаемые ребенком. Слова усыновленного: «То, что меня желали приемные родители, не может сравниться с тем, что меня отвергла биологическая мать». То, что мы описываем как отказ, ребенок воспринимает как предательство.

Некоторые психиатры уверены, что если ребенок усыновлен сразу после рождения, это гарантированно предотвратит травматизацию от разделения с матерью. Саймон и Сентурия пишут: «Мечты о воссоединении с биологической матерью, видимо, являются ответом на депрессию, порожденную фантазиями о расставании». Нужно заметить, что хотя мы считаем фантазией мысли об отказе приемных родителей, прецедент отвержения уже имеется и может ощущаться только подсознательно. То, что чувствует ребенок, не фантазия, а след предыдущего опыта, который может повториться вновь. Стоун сформулировал этот вопрос – высказанный или нет, он звучит так: «Почему моя родная мать не осталась со мной?» и почти всегда сопровождается неосознанной тревогой: «Она могла так поступить, а ты?..». Можно ли удивляться тому, что усыновленные дети идут по жизни в постоянном ожидании, когда же снова грянет гром? И до какой степени этот страх отвержения влияет на их развитие?

Джон Боулби полагает, что угроза отвержения – самый жестокий страх, от которого может страдать ребенок и констатирует, что дети, пережившие не одно расставание или угрозу потери, становятся агрессивными и неуправляемыми. Харриет Мактигер заметила, что страх разлуки – один из наиболее распространенных в детстве и доминирует в тематике детской мифологии. Возможно ли, что опыт пережитой разлуки висит угрозой нового расставания, как дамоклов меч над головами усыновленных детей, но может совершенно не осознаваться ими?

Я полагаю, что так и есть, что именно эта угроза поддерживает чувство повышенной тревожности, которое так часто наблюдают у приемных детей. Тревожность и страх – не одно и то же. Голдстайн описывает так: страх обостряет чувства и толкает на поступок, а тревожность парализует их и вынуждает к бездействию. Психологи называют это «замороженность». Приемные дети, оказавшись во власти этой тревожности, не знают, что делать со своей жизнью дальше. Пережившие разлуку, дети рано усваивают осторожность, подозрительность – чрезмерную бдительность. Это дает им силы пытаться избежать нового отвержения, но не способствует формированию их истинного Я. Напротив, Я искажается, о чем я еще расскажу позже.

В поисках способа определять и решать специфические проблемы усыновления сложились две популярных точки зрения. Одна из них утверждает, что проблемы усыновленных детей – результат внешних ….Изменение законодательства и процедуры усыновления, доступность статистики видятся как способы избежать позорности и оскорбительности «тайны усыновления». В помощь адаптации детей рекомендован максимально открытый диалог приемных детей и родителей по всем вопросам, касающимся усыновления.

Независимые, открытые усыновления дают надежду на будущее, избавляясь от стигмы «тайны», от пробелов родовой истории, позволяя ребенку и его биоматери поддерживать некий контакт. Как известно многим, можно поддерживать подобные отношения в форме обмена письмами, фотографиями, очных встреч с биологическими родственниками. И хотя такое усыновление считается более удачным, чем принятая раньше «тайна», я, работая с такими семьями, знаю, что и в них немало проблем.

По крайней мере, две проблемы лежат на поверхности: 1. Когда в семье больше одного приемного ребенка, один может контактировать с биологическими родственниками больше, чем другой. 2. Если в биологической семье растут другие дети, которых не отдавали на усыновление, это неизбежно вызовет у ребенка чувство, что он был «недостаточно хорош, чтобы остаться с ними».

Часть вторая.

Поступило и такое относительно новое предложение: отменить усыновление как таковое, полностью заменив его на опеку. Это позволит ребенку сохранить свое имя и семейное наследие, но и дать ему постоянный дом. И хотя я готова аплодировать такой честности, которую предполагает эта идея, но, боюсь, это больше похоже на временные отношения, и ребенок вообще не сможет почувствовать, что он – в семье. И в любом случае без ответа остается вопрос: «Почему я живу с ними, а не с тобой?».

Есть и другая тенденция изучать и решать проблемы усыновления. Согласно этой теории здесь все зависит от того, как мы говорим об усыновлении: о существовании двух мам, о причинах расставания с первой, о тех чувствах, которые это вызвало у ребенка. Создается ощущение, что усыновление – это только теория и если мы не будем о нем говорить, то его как будто и не будет. Единственная причина, которая побуждает нас говорить об этом – это то, что ребенок может узнать об этом сам. Следовательно, лучше, если мы будем честны. И вопрос говорить или нет, заменяется вопросом — когда говорить. Хотя, как я понимаю, первый из них вновь кое-где поднимает свою уродливую голову.

Идут нескончаемые споры о том, когда же рассказать ребенку об усыновлении. Как только он будет в состоянии понимать человеческую речь? Еще раньше? В младенчестве? Или позже? …………

«Говорите об этом, чем раньше, тем лучше, чтобы он не думал, что это постыдная тайна, которую скрывают от него, а воспринимал этот факт позитивно», — советуют некоторые специалисты. «Усыновление – очень сложное явление, смысл которого ребенок не поймет, так что с этими разговорами лучше подождать, пока ребенок не сможет понимать их суть», — возражают другие. И спорят, и спорят!

Проблема в том, что в азарте этих споров, участники забывают кое о чем важном: об уже пережитой ребенком боли. Его уже бросила одного биомать, его передали в руки совсем чужим людям. То, что в тот момент было только несколько минут или часов от роду, не имеет никакого значения. 40 недель он составлял с матерью единое целое, именно к ней он привязан биологически, генетически, исторически, но что еще важнее, еще и психологически, эмоционально, духовно. А некоторые свято верят, что именно «разговоры» о случившемся причиняют ему такую боль.

Маршалл Скечер ссылается на статистику, согласно которой 86,9% усыновленных детей с готовностью реагируют на сообщение о факте усыновления. Что же это, как не подспудное знание произошедшего? Сороски, Бэрэн и Пэннор пришли к пониманию этого в своем исследовании, так же, как и я – в своем. Те приемные дети, которые узнали о своем происхождении уже в подростковом возрасте или будучи взрослыми, не очень-то и удивились. Одна дама заметила, что всю жизнь она интуитивно ощущала, что она – приемная. Другой мужчина отметил, что всегда чувствовал, что не совсем «вписывается» в свою семью, что что-то идет не так. И все те реакции, которые приписывают шоку от известия о приемности, на самом деле следует скорее объяснять шоком от предательства и неправды, окружавшей человека все эти годы.

Подобное предательство отнюдь не способствует установлению доверительных отношений между родителями и детьми, напротив, сообщает отношениям атмосферу нереальности, обмана. Как объясняет Фрэнсис Уикс в своей книге «Внутренний мир детства», чрезвычайно опасно создавать в жизни ребенка такую атмосферу недоверия и лжи. Дети, в основном, — это создания с развитой интуицией и чувствованием. Познавая предметы окружающего мира чувственно, они угадывают свои и чужие внутренние процессы интуитивно.

Донован и Макинтайр, авторы новой прекрасной книги «Исцеление травмированного ребенка», предупреждают об опасности родительских секретов от детей. Они пишут: «…обычно мы легко демонстрируем родителям, что поведенческие проблемы ребенка отражают его подсознательное знание – зачастую весьма точное и детальное – того, что хотят от него скрыть. И далее родители имеют возможность убедиться, какую огромную роль это подсознательное знание сыграло в развитии этой острой ситуации».

Но далее, в главе о детских утратах они пишут: «Стандартное отношение к усыновлению в нашей стране диктует как правило: сообщать ребенку о его приемности как можно раньше». Подвергая насмешке эту сложившуюся установку, они делают следующее нелепое утверждение, цитирую: «Если это такая потребность в знании, то значит и родители кровных детей обязаны информировать их о том, что они «биологические». Младенцам нет никакой нужды «знать», что они приемные».

Я нахожу крайне странным такое противоречие, оно демонстрирует, насколько глубоко укоренилось отрицание того страдания, которое вытерпели приемные дети. Оберегание этой тайны лишает их фактов, на которые можно излить подсознательные чувства утраты. Зачастую они считают себя ненормальными, больными, чокнутыми за то, что испытывают эти чувства, их поведение ставит в тупик их самих. Кстати, Боулби напоминает нам, что поведение обычно отражает реакцию ребенка на утрату, это – «узаконенное проявление горького опыта».

Усыновление для детей – не концепт, с которым нужно ознакомиться, не теория, которую нужно усвоить, не идея, которую нужно развить. Это их настоящий жизненный опыт, по поводу которого они испытывали и испытывают некие противоречивые чувства, и это совершенно естественно и законно. Их чувства – это их реакция на самый разрушительный опыт за всю их жизнь: утрату матери. Тот факт, что он не мог быть высказан, нисколько его не облегчает, а только затрудняет исцеление. Ведь об этом почти невозможно поговорить, а некоторые даже думать об этом не могут. Многие приемные дети вообще не ощущают, что они были рождены, а спустились на землю из космоса или их вынули из ящика письменного стола. Позволить себе думать о своем рождении или хотя бы ощущать его как факт биографии – значит и необходимость думать о том, что случилось вслед за этим, а уж этого-то они никак не хотят.

Что касается усыновленных детей, то вполне понятно, что они не хотят думать о болезненном опыте разлуки с матерью, но что же психологи, к которым они обращаются за помощью? Что же мы? Что же происходит, когда они обращаются за советом и слышат, что факт их приемности не имеет никакого отношения к их проблемам? Нам запрещено даже думать, что воспитание в приемной и биологической семье может отличаться и в силу этого запрета многие даже не упоминают о том, что они были усыновлены. А если даже и упоминают, то многие специалисты после беглого обзора значимости усыновления в раннем возрасте, в дальнейшем просто игнорируют его как неотъемлемую часть тех трудностей, которые демонстрирует усыновленный.

Терапия обычно строится на отслеживании семейной динамики без каких-либо размышлений о том, как пережитая в раннем возрасте травма могла повлиять на приемного ребенка, на его отношения с новыми родителями и на последующие отношения со значимыми людьми. Джоан Смолл, психолог, автор книг, воспитанная в приемной семье назвала таких терапевтов «профессиональными приспособленцами» и отметила, что они, игнорируя ранний опыт ребенка, зачастую демонстрируют созависимое поведение, когда они «невольно вовлекаются в ту же манеру неадекватного поведения: замалчивание, чрезмерная опека, сглаживание острых углов и отрицание, что и члены приемной семьи, которые пытаются отрицать свою инаковость».

Психологи часто упоминают первые три года жизни ребенка как наиболее важный период в его эмоциональном развитии. Нынешнее понимание пренатальной психологии убедило многих в том, что удачно протекающая внутриутробная жизнь – залог благополучия ребенка. Но как только дело касается усыновления, тут же в знаниях проступают белые пятна. Сложилось определенного рода отрицание, что в момент рождения, в последующие несколько дней, недель, месяцев жизни ребенок, разлученный с матерью и отданный в руки незнакомцев, может глубоко страдать от этого. В чем же причина того, что мы так долго не приемлем очевидного?

Многие ли из нас помнят первые три года жизни? Означает ли отсутствие памяти, что эти три года никак не повлияли на нас, нашу личность, наше восприятие, наше отношение? Как много людей, ставших в детстве жертвами сексуальных домогательств, помнят сами домогательства? Поверим ли мы, что человек, успешно спрятавший эти воспоминания от осознания, застрахован от того, что они будут иметь влияние на его последующие отношения с людьми? В случае жестокого обращения, домогательств мы, безусловно, признаем, что эти факты имеют продолжительное влияние на его жизнь, победить которое могут только годы терапии. А что же для ребенка, как не наибольшая жестокость, есть его разлука с матерью?

Вот история из книги Джудит Виорст «Необходимые утраты». Маленький мальчик лежит на больничной койке. Он охвачен страхом и болью. Ожоги покрывают 40 % маленького тела. Невозможно такое представить, но кто-то облил его спиртом и поджог. Он плачет и хочет к маме. Его подожгла мама.

Как кажется, это совершенно неважно, что за маму утратил ребенок или насколько опасно ему жить с ней, неважно, бьет мама или обнимает. Разлука с ней хуже, чем ее объятия, когда вокруг рвутся бомбы. Разлука с ней бывает даже хуже, чем жизнь с ней, когда она сама – бомба.

Я нисколько не убеждаю оставлять детей с теми матерями, которые их поджигают, я только хочу, чтобы мы поняли, что мы делаем, когда забираем их от нее.

Любопытно, но в литературе нет разницы между словами «мать» и «главный опекун». Зачастую автор даже оговаривается, что под словом «мать» он подразумевает любую фигуру, выполняющую материнские функции. Другими словами, подразумевается, что мать может быть заменена любым другим «главным опекуном» без каких-либо психологических последствий для нее и для ребенка.

Но для таких детей и их матерей разлука и усыновление – не концепты, это реальные переживания, от которых им так и не удается полностью оправиться. Конечно, ребенок привяжется и к другому опекуну, но вместо безопасного и безмятежного ощущения единения, отношения с приемными родителями можно, по выражению Боулби, определить как «тревожную привязанность». Он отмечает, что «оказавшись вместе с человеком, выполняющим функции матери, надежным, опекающим его с большой любовью, со временем он привяжется к ней почти как к родной матери». Это «почти» чувствуют некоторые приемные матери, принявшие младенца как своего, но которых он в ответ так и не смог до конца принять.

Есть причины считать, что во время беременности мать развивает чрезвычайную степень чувствования своего ребенка. Дональд Винникотт называет этот феномен «начальная поглощенность материнством». Он полагал, что к концу беременности «мать постепенно достигает степени повышенной чувствительности, которая создает условия для ответных проявлений малыша, для его дальнейшего развития, для движений». Он подчеркивает, что только мать может знать, что чувствует и в чем нуждается ее малыш, поскольку только она находится в контакте с ним.

Гормональная, физиологическая, эмоциональная подготовка матери обеспечивает ребенку чувство безопасности, которое он может получить только от нее. Естественным образом чувство безопасности плода в утробе переходит в чувство безопасности младенца на руках у матери, а у годовалого малыша – просто в ее близости. Это чувство безопасности развивает в нем ощущение своей целостности, «правильности».

Джин Лидлофф, автор книги «Концепция континуума», считает, что потребность вновь ощутить связь, «запечатлеть» друг друга сразу после родов, обусловленная гормонами, обязательно должна быть удовлетворена. «Если «запечатления» не произошло, если ребенка забрали, когда мать хочет приласкать его, приложить к груди, обнять, прижать к сердцу…что же происходит? Неудовлетворенная потребность в контакте с малышом рождает чувство горя».

Видимо, горе чувствует не только мать, но и ребенок. Так происходит, когда нарушен естественный ритм, прервана последовательность событий, как в случае отказа от ребенка, когда он остается с чувством неудовлетворенности, утраты. И приемная мать оказывается в заведомо невыигрышном положении, пытаясь справиться с ужасным поведением ребенка, потому что она не понимает всей глубины пережитого им горя и того, что ее возможности как матери, ограничены. Ей никогда не говорили, что ее ребенок может страдать от травмы, от глубокого чувства утраты и сейчас он находится на какой-то стадии переживания своего горя. Его безопасность была под угрозой, доверие – подорвано, ему сложно или даже невозможно снова привязаться к кому-либо.

Возможно, сейчас самое время оговориться, что я различаю понятия связи и привязанности, которые в литературе зачастую взаимозаменяемы. Я думаю, очевидно, что все дети привязываются к своим приемным матерям, ведь от этого зависит их жизнь. Но вот взаимная связь устанавливается не так легко. Она подразумевает глубокое взаимодействие на всех уровнях человеческих проявлений. На ранних этапах развития малыша эта связь подпитывает в нем ощущение благополучия, целостности, которые необходимы для его здоровья и развития. Зародившаяся связь в утробе с биологической матерью, является частью континуума, который будучи нарушенным, оказывает на ребенка огромное влияние. Я думаю, что утрату матери ребенок переживает и как частичную утрату самого себя.

В начале семидесятых Маргарет Малер в США и Эрих Ньюманн в Израиле выдвинули удивительно похожие теории, касающиеся психологического развития человека. Вкратце, их идеи сводились к тому, что физическое и психологическое рождение человека происходят не одновременно. Человек рождается на свет незрелым, по сравнению с остальными млекопитающими, и поэтому в течение нескольких месяцев после этого остается в состоянии психологического слияния с матерью. Несмотря на то, что физически ребенок уже родился, его Я еще не отделилось от материнского, психологически оно все еще заключено внутри него. Малер называет этот период стадией симбиоза, она уверена, что эта способность ребенка к двойному единению с матерью является «первичной почвой для формирования всех последующих отношений в его жизни». Ньюманн также имел в виду, что двойное единение матери и малыша играет решающую роль в становлении других отношений с людьми: «Мать, находясь в первичных взаимоотношениях с ребенком, не только играет роль его Я, в общем-то, она и есть его Я…Первичные отношения лежат в основе всех последующих зависимостей, привязанностей и отношений».

Флоренс Клотье отмечает, что помимо удовлетворения обычных потребностей, усыновленный ребенок еще нуждается в компенсации травмы, оставшейся после утраты биологической матери. Он оказался лишен этих базовых отношений с матерью, которая после физического отделения друг от друга, оберегает и дает пищу в этом новом чужом мире вне матки. Так он узнает, что мир враждебен, мама может исчезнуть, а любовь – пройти.

И если мать не может полностью окружить ребенка заботой, он начнет сам осуществлять эти функции. Это явление называют преждевременным развитием эго. После насильственного, травмирующего разделения с матерью ребенку приходится обходиться самому, существовать отдельно.

Часть третья.

Вместо длительного постепенного процесса развития, его эго формируется преждевременно, до того, как он к этому готов. И хотя благодаря этому младенец может выжить в мире, который, после пережитого предательства, предстает враждебным, нельзя считать это нормой. Некоторые психологи прямо говорят о том, что разлучение матери и ребенка, не достигшего трех месяцев, носит патологический характер. Этот компенсирующий фактор, обеспечивающий выживание, вызывает еще и чувство тревожности, чрезмерной настороженности, ребенок не ощущает себя в безопасности, безмятежности первичных взаимоотношений с матерью. И хотя этот фактор лишается своей ценности как средство выживания, если малыш попадает в приемную семью, ребенок уже оказывается не в состоянии это прочувствовать. Он знает, что может лишиться заботы в любой момент. Ребенок становится чересчур настороженным, это значит, что он постоянно выверяет в своем окружении такое поведение, которое сможет уберечь его от повторного разрыва. Один усыновленный описал это как «прогулку по узкому мостику через Гранд-Каньон».

Многие усыновленные дети чаще говорят о невозможности положиться на кого-либо, о необходимости рассчитывать только на свои силы, чем о вере в надежность своих опекунов. Они испытывают эти чувства сколько себя помнят, и даже еще до этого. Вот что можно услышать: «Это как будто я села в своей кроватке и сказала себе: «Я не могу доверять никому, я должна позаботиться о себе сама». Она больше не ощущала ни благополучия, ни безопасности. Ее потерю не восполнить никогда.

Еще один результат повышенной тревожности, который первоначально не был озвучен в моей исследовании, упомянули почти все опрашиваемые. Это психосоматические проявления или хронические заболевания, которые, начавшись в детстве, продолжились и во взрослом состоянии. Чаще всего мне называли такие хронические соматические расстройства, как: боли в желудке, мигрени или головные боли, астму и аллергию, shuttering или тики и проблемы с кожей.

Чаще всего жаловались на боли в желудке. И это говорит о многом, если знаешь о зависимости между пищеварительными процессами и эмоциональным состоянием. Эту зависимость замечали всегда на протяжении истории, она отражена в народных выражениях о невозможности «переварить» что-либо, о том, что от некоторых ситуаций может «тошнить», или можно быть «сытым по горло». Во всех этих расстройствах можно увидеть результат тревожности, порожденной подсознательным страхом усыновленных детей того, что их могут бросить, лишить пищи, питания.

Ролло Мэй обращает наше внимание на «тесную связь пищеварительных процессов с потребностью в заботе, поддержке, их зависимости от атмосферы любви, все это ребенок получает, когда его кормит мать». Он утверждает, что необходимо различать чувства страха и тревожности для успеха лечения психосоматических расстройств. Он подчеркивает, что «страх не приводит к болезни, если можно спастись бегством». С другой стороны, если человек продолжает оставаться в неразрешенной конфликтной ситуации, страх переходит в тревожность и начинает сопровождаться психосоматическими симптомами.

Можно по-разному реагировать на опасность: сопротивляться или спасаться бегством. Но если, как в случае усыновления, человек не сохранил осознанных воспоминаний об источнике своего страха, он может ощущать его как блуждающую тревожность, в состоянии которой пищеварительная система работает с перегрузками. В результате начинает беспокоить боль, расстройства ее функционирования. Причем, в отличие от ипохондрии, когда симптомы проявляются под воздействием воображения, эти заболевания вполне реальны, но вызывают их эмоциональные проблемы, а не органические.

Гринэйкр приблизила дискуссию к ситуации усыновления, предложив объяснение, что это постнатальная травма ребенка предрасполагает к ощущению тревожности. Она отмечает, что опыт первых дней жизни «оставляет следы соматической памяти, которые накладываются на последующий опыт и таким образом могут усиливать психологическое напряжение».

Случаи рвоты, диареи, головных болей и острой депрессии, бессонницы, последовавшие после отказа биоматери могут быть расценены как реактивация соматической и эмоциональной памяти и повторное проигрывание первоначальной органической реакции на утрату. Вот пример менее острого, но более распространенного явления: выросшая в приемной семье женщина рассказывает, что «просто заболевает», когда они с мужем расстаются на три недели. Она объясняет это тем, что ей не хватает друга, с которым можно поговорить, но такая болезненная реакция свидетельствует о более глубоких корнях. Другие усыновленные дети говорили мне, что они часто заболевали, если им приходилось расстаться с матерью, чтобы поехать в лагерь или навестить родных. Один мужчина сказал, что когда он уехал в колледж, он ощущал огромную тревогу вплоть до физического недомогания, а женщина рассказала мне, как во время медового месяца несколько раз звонила маме, но все равно чувствовала себя плохо. Эти примеры показывают, как может реактивироваться та память, о которой говорит Гринэйкр.

Тревожность от ощущения непостоянства матери чаще всего проявляется двумя противоположными видами поведения: либо провоцирующим, агрессивным и импульсивным, либо пассивным, соглашательным, безынициативным. Когда в семье двое детей, их поведение почти всегда противоположно, независимо от их характера, пола и порядка рождения. Ребенок, ведущий себя демонстративно, борется со страхом отвержения, не только сообщает родителям свои чувства, но и постоянно проверяет прочность их привязанности. С такими детьми чаще ведется психотерапевтическая работа.

Большинство центров не знает, как работать с такими детьми. В основном потому, что трудно понять истинную причину их поведения. Слишком редко психологи осознают, что эти усыновленные дети бессознательно реагируют на страшный опыт: утрату биологической матери. Следовательно, отсутствует контекст, в котором нужно рассматривать их чувства и поступки. А ведь причины их поведения вполне объяснимы и понятны с точки зрения их опыта.

К примеру, приемные родители жалуются, что дети часто «выступают» в свой день рождения. Начинается с радостного возбуждения, но может кончиться срывом праздника. Но нужно ли удивляться, что многие усыновленные дети саботируют празднование своего дня рождения? Кто захочет праздновать тот день, когда его бросила мать? Конечно, скорее всего, они никогда не отдавали себе отчет в том, что на самом деле происходит с ними, почему они делали это. Из рассказа ребенка: «Я не знаю, почему я так поступал. Я знаю, что мама очень старалась, так хотела, чтобы нам было весело. Но не знаю почему, я злился и грустил одновременно. Я просто не мог веселиться. Мне хотелось убежать и спрятаться».

Моя дочь никогда не срывала дня рождения, он у нее – за четыре дня до Рождества. Но когда ей исполнилось 20, она сказала мне, что каждый год она ощущает следующие за ним три дня (до того дня, как мы принесли ее домой), как самые худшие в году. Она чувствует полнейшую беспросветность, беспомощность, одиночество и подавленность. Таким образом, она каждый год возвращается к пережитым в младенчестве чувствам. Для усыновленных детей (так же, как и для их биологических матерей) день рождения – не праздник, а воспоминание о горе и утрате.

Другие поведенческие проблемы, такие, как воровство и припрятывание, потребность контролировать все вокруг, ложь и т.д. также вполне понятны с точки зрения травматического опыта начала жизни. Тот факт, что подобное поведение не служит решению никаких насущных задач, а напротив, делает жизнь ребенка и его родителей ощутимо тягостнее, отнюдь не обесценивает ни эмоций, ни реальных мотивов, стоящих за ним. Поведение ребенка следует трактовать как метафору пережитого им опыта. Нужно признать реальность и обоснованность тех чувств, которые диктуют ребенку такую манеру поведения, а затем научить его проявлять свои чувства в менее деструктивной форме. Таким образом, можно добиться реального улучшения.

Можно заметить, что ребенок, ведущий себя деструктивно, вызывающе, таким способом пытается привлечь внимание к своей боли. Он ощущает хаос внутри себя, поэтому создает хаос вокруг. Многие приемные родители, не понимая, что происходит с ребенком, западая в собственный страх отвержения, ругают ребенка вместо того, чтобы разобраться и признать важность его чувств. Это только усиливает ощущение непонятости, которое вновь и вновь будет толкать ребенка на вызывающие выходки, чтобы привлечь внимание к его боли.

А как же те тихони, которые никому не доставляют проблем? Если ребенок пережил страшную, преждевременную утрату матери, он боится потерять и средоточие самого себя. Эта потеря центра собственного Я приводит к формированию ложного Я, этакой преувеличенно важной персоны, которая, как верит ребенок, спасет его от нового отвержения. Но если внешне ребенок легко приспособился к новой обстановке, бывает трудно разглядеть тот урон, который может быть нанесен ощущению своего Я. Об этом говорит Харриет Мактигер: «Хотя психологические последствия детской травмы могут дать о себе знать много лет спустя, личность пребывает ущемленной все эти годы, даже если все скрыто под маской внешнего благополучия».

Это внешнее благополучие исключает возможность оплакать и пережить первичную утрату, которая, как говорит Мактигер, «совпадает с формированием ложного Я или персоны, тогда как закупоренные чувства не имеют выхода». Эта тенденция к формированию ложного Я важна с точки зрения изучения защитного механизма, который помогает усыновленным детям справляться со случившимся и заслуживает дальнейшего изучения, поскольку часто видится просто как «хорошая приспосабливаемость». Мы не должны успокаивать себя тем, что этот ребенок не страдает от боли. «Приспосабливаемость» может означать полное выключение.

Я наблюдала за терапией взрослых, выросших в приемных семьях. Те из них, кто не вел себя вызывающе, говорили, что ощущают, как будто ребенок, которым они были когда-то будто «умер», и что сейчас они должны стать другими, стать лучше, чтобы их не бросили вновь. Многие стремятся всем угождать во всем, постоянно ища похвалы. Детьми они были вежливы, готовы помочь, обаятельны и целиком положительны. Но, запертая внутри них, жила боль и страх, что тот никому не нужный «умерший» ребенок вернется в их жизнь, если они расслабятся. Они не могут по-настоящему привязаться к кому-либо, потому что они перестали быть собой. Они рассказывали о том, что не могли выказывать своего отношения к чему-либо, в особенности отрицательного.

Послушность, «удобность» ребенка могут быть очень обманчивы. Он не доставляет неприятностей, поэтому кажется беспроблемным. И хотя он предстает нежным, любящим, нужно обратить внимание, насколько легко он может выражать отрицательные эмоции: злость, печаль, враждебность, разочарование, чтобы удостовериться, что любовь в нем действительно есть. Проявления ли это глубокой привязанности, основанной на ощущении безопасности или же это проявления их тревожности от того, что их могут бросить вновь? Родителям кажется, что если детям хорошо жить с ними, то это и есть любовь. Те дети, которые чувствуют себя в безопасности рядом с родителями, могут легко позволить себе выражать и негативные эмоции. Дети и взрослые, ощущающие себя комфортно, свободно выражают полную гамму эмоций. Вместо того, чтобы внушать ребенку, что он не должен иметь таких-то чувств, задача родителей или психолога – научить его выражать их приемлемым способом.

Очень важно осознать, что чувства ребенка – законны и адекватны. И хотя, узнав о причинах, побудивших биологическую мать отказаться от него, ребенок поймет это на уровне разума, но это не победит и не ослабит его чувств. Как сказала моя дочь, когда, наконец, позволила себе осознать боль утраты своей биоматери: «Я понимаю, что ей пришлось отказаться от меня, мама, но почему мне от этого не легче?». Я ответила ей, что доводы понимает разум 14-летней девочки, а чувства, которые говорят в ней, — это чувства новорожденного младенца, который ощутил утрату матери, покинувшей его навсегда. Ребенку все равно, почему она сделала это, он просто чувствует себя брошенным, и этот брошенный малыш всю жизнь живет внутри каждого усыновленного.

Тревожность ребенка вызвана нодоверием к постоянству отношений с приемными родителями, и ее проявления необходимо адекватно оценивать с тем, чтобы правильно определить проблему усыновленного и найти решение. Часто, наблюдая в усыновленных детях стремление к отчуждению, их страх привязаться, их поведение неверно интерпретируют как страх поглощения, а самих усыновленных относят к категории людей в пограничном состоянии. Эта ошибка крайне досадна потому, что терапия в данном случае должна быть абсолютно противоположной нежели для истинных случаев пограничных состояний. Для усыновленного его отвержение – не интрапсихическая концепция, это его опыт и прорабатывание проблем усыновления, утраты, доверия, отчуждения должно проводиться в ключе этого опыта.

Впервые в литературе отчуждение было описано Фрейдом в его теории «семейного романа». Когда ребенок начинает опасаться, что родители могут его отвергнуть, он воображает себе, он на самом деле ребенок других родителей, которые любят его безоговорочно и все ему позволяют. Эта фантазия имеет большие реальные основания для тех детей, у которых действительно два комплекта родителей. Вместо того, чтобы принимать и достоинства и недостатки в одних родителях, ребенок приписывает все положительное одним, а все отрицательное – другим. Часто он заочно идеализирует биологическую мать, но иногда положительный образ достается приемной матери, а отрицательный – биологической, которая бросила его.

Зачастую, используя механизмы обратного хода и замещения (когда чувства к одному человеку направляются на другого, более доступного: муж кричит на жену, хотя на самом деле злится на начальника), ребенок проецирует негативный образ на приемную мать с тем, чтобы проработать свои чувства враждебности, злости и отверженности. Ведь приемная мать рядом, в отличие от биологической.

Иногда восприятие ребенком приемной матери колеблется между образом спасающей и бросающей матери, и он выказывает амбивалентные чувства: то согласия, то враждебности по отношению к ней. Эти чувства предохраняют ребенка от излишней ранимости и возможного распада, но приводят в недоумение как маму, так и ребенка, а также мешают становлению подлинных чувств любви и ненависти по отношению к родителям и к себе.

 

Часть четвертая.

Если приемная мама сама не слишком уверена в том, что она – мама своему ребенку (и я думаю, что эта неуверенность в каком-то смысле небеспочвенна), ребенок может приложить немало энергии к тому, чтобы еще больше расшатать ситуацию. В конце концов, «злая мачеха» — это не настоящая мама, так что ребенок не обязан с ней считаться. Приемная мать может идти у него на поводу и позволять ему недопустимые выходки в надежде вернуть его любовь. Или, чувствуя себя отвергнутой, вести себя агрессивно, отторгающе по отношению к ребенку, задавая, таким образом, порочный круг отвержения, злости, тревоги и капитуляции, а приведет это снова к ощущению беспорядка и новым выходкам.

Иногда этот сценарий проигрывается наоборот, если ребенок, которого уверили в том, что он «особенный», чувствует, что должен соответствовать, быть идеальным, чтобы сохранить родительскую любовь. Эта потребность в исключительности может оказывать непосильное давление на ребенка, старающегося соответствовать усвоенным ожиданиям, которые зачастую недостижимы. В результате ребенок чувствует себя никчемным и неподходящим, это усилившиеся чувства того времени, когда он оказался недостоин первой матери. Потребность быть идеальным для своих родителей-спасителей подавляет в нем собственное Я для того, чтобы исполнять их желания. Такое ощущение, что это необходимое условие для выживания : «Либо ты будешь хорошим, либо от тебя избавятся».

Неуверенность в собственной «хорошести» может переживаться тем острее, чем меньше ребенок понимает истинное значение любви. Многим детям говорят, что биологические матери отказались от них потому, что любили их и хотели для них только хорошего. Это задает следующий мыслительный контекст для главного чувства: если кого-то любят, то его бросают. Приемные родители оказываются перед дилеммой: они хотят представить биологическую мать в благоприятном свете, но не знают, как добиться этого, не задавая такого равенства между любовью и отвержением. Фраза «твоя мама любила тебя и поэтому отдала» не кажется ребенку логичной. Матери, которые любят своих малышей, не отдают их. Биологические матери тоже пытаются преодолеть это: значительное количество этих здоровых женщин не могут вновь зачать ребенка.

Дилемма эта столь остро стоит перед ребенком по той причине, что он отчаянно нуждается в любви, хотя это и кажется ему опасным. Потребность защититься от дальнейшего разрушения понуждает его дистанцироваться в ответ на сближение. Даже, описывая отношения с матерью как в целом удачные, ссылаются на их эмоциональную пустоту. Типичный ответ на вопрос о степени близости с матерью дала женщина, у которой с матерью сложились вполне доверительные отношения, она старалась подражать ей, но заметила: «Я не могу обсуждать с ней мои личные переживания». Она рассказала, что игнорировала собственные чувства и полностью подстраивалась под свою мать, которая хотела видеть в ней Элис Миллер.

В моем случае с моей дочерью я заметила, что ей было легче поговорить со мной ночью, когда ее защита ослабевала, или же по телефону. Физическая отдаленность друг от друга давала ей необходимое чувство безопасности, чтобы высказать то, что было у нее на сердце. Она могла позволить себе доверительность в разговоре, только если ее не пугало мое присутствие. И только последнее время, спустя годы психотерапии и той работы, которую мы проделали вместе, моя дочь может сесть рядом со мной и рискнуть моей любовью.

 

Когда я усыновила мою старшую дочь, некому было сказать мне, что она перенесла травму, которая наложит серьезный отпечаток на все аспекты наших отношений. А если бы и было кому, то, возможно, как я уже сказала, я бы просто не поверила. Будущие приемные родители, приходящие ко мне на консультацию, точно не хотят верить. Трудно принять то, что изменить нам не под силу. И мы не можем вычеркнуть травму расставания с первой матерью. Но мы можем другое – понять страдания ребенка, принять его чувства и найти пути выхода из этой боли.

Усыновление, провозглашенное как лучшее социальное решение проблемы нежеланной беременности, не является панацеей, как мы бы того хотели. Связь младенца и его биологической матери: физиологическая, эмоциональная, мистическая, духовная, — будет существовать всегда. И разлука всю жизнь вызывает проблемы, связанные с предательством и утратой, отвержением, доверием, верностью, стыдом и чувством вины, доверительностью, идентичностью, властью или господством и контролем.

Некоторые дети реагируют на эту первичную утрату агрессией, демонстративным , импульсивным, провоцирующим поведением, тогда как другие замыкаются, выказывая пассивность, соглашательство. Травмированы и те и другие, но реагируют по-разному на боль и тревогу. И те и другие желают быть принятыми и любимыми, и боятся отвержения и предательства. Одни подталкивают себя к неизбежному, другие хотят застраховаться от него. И неважно, говорит ли в ребенке его истинное или ложное Я, которое, как он неосознанно верит, поможет ему избежать будущей боли, отвержения и разочарования.

То, как мы реагируем на эти проблемы, имеет огромное значение для развития и эмоционального здоровья ребенка.

Для тех детей, которые действительно не могут жить со своей биологической семьей, усыновление по-прежнему остается наилучшим решением, но вместе с тем насущно необходимо, чтобы приемные родители, психологи и общество в целом признали неоднозначность этого решения. Необходимо понять, что все приемные дети по определению перенесли травму утраты в начале своей жизни, и что этот опыт имеет огромное влияние на все их последующие отношения.

Да, боль сильна, но и исцеление возможно. Это долгая дорога, но мы должны осилить ее вместе: биологическая мать, приемный ребенок и его родители. Мы не можем изменить прошлое, оно навсегда пребудет частью нашей истории. Сожалеть о нем – значит понапрасну переводить энергию, точно так же, как беспокоиться о будущем (вместо того, чтобы планировать его). И то и другое истощают силы, которые нужны нам, чтобы быть здесь и сейчас, чтобы действительно быть здесь друг для друга, чтобы принимать, понимать и разделять чувства друг друга. Давайте будем жить сейчас и пусть исцеление начнется.



Социокультурная среда ребенка




Премудрости воспитания




Ничьих детей не бывает




Воспитание ребенка
в замещающей семье